В сахалинском Чехов-центре сыграли Достоевского

13.04.2015

Нынешний художественный руководитель Чехов-центра Антон Коваленко стал первым как минимум за последние пятнадцать лет, кто призвал наследство Достоевского на сахалинскую сцену. Задавать вопрос, почему на сей раз Достоевский (Горький/Чехов), не имеет перспектив, потому что ответ универсален: во-первых, воля режиссера, а во-вторых, потому что на вечные темы. Важнее, чтобы премьера зацепила за живое, доказав, что прошедшие сто-двести лет не выхолостили смысла, имеющего значение для зрителя здесь и сейчас.

Более чем 500-страничное "Преступление и наказание", отравившее жизнь — будем честны — не одному поколению школьников, немыслимо широко, так что необходимость "обрезания" лежала на поверхности. В Чехов-центре обошлись без Свидригайлова и Лужина, большей части семейств Мармеладовых и Раскольниковых и др. В итоге на сцене состоялась "история одной любви" под названием "Играем преступление". Даже при таком гуманистическом к зрителю подходе театральный опус потянул почти на три часа. И это при том, что захватывающий криминальный сюжет, как один студент пришил старушек, остался за скобками, и только тени убиенных время от времени прошивают действо, изрядно пугая набеленными лицами. И в кадре раскручивается рутина послесловия к необыкновенному убийству (почему, зачем, как дошел до жизни такой), демонстрирующая следовательский триумф и крах юношеских идей с претензией на общепланетарность.

Петербург Достоевского по замыслу художника Арсения Радькова уместился под одной треугольной черной крышей, накрывшей все сразу — комнатку Раскольникова, уголок Сонечки, кабинет Порфирия Петровича. Зрители тоже стали участниками следствия, будучи заперты в одном стерильно-белоснежном пространстве с потерпевшими, свидетелями, следователем и обвиняемым. Так что все мы в одной лодке — на одной сцене. Раскольников в буквальном смысле загнан в угол, черное небо выдавливает воздух из помещения, а на больнично-белых стенах в унисон пылким монологам возникают знаки "мене, текел, фарес" — видеопроекции гитлеровских маршей, переходящих в колонны украинского "Правого сектора".

Это лобовые иллюстрации мысли о том, что мысль, овладевшая массами, способна завоевать мир — что раньше, что сейчас, несмотря на то, что благие намерения перекроить неправедный мир и практические итоги мечтаний ни разу в истории человечества не сошлись в одной точке. Пространство буквально затоплено тягучими километровыми монологами, какими вживую никто не говорит (так что иные молодые зрители искренне полагают, что от этого писателя и пошел в жизнь глагол "достали"). Плюс текст усилен цитатами из Апокалипсиса, поэта Блейка и идейного вора и убийцы Ласенера, потому что Раскольников, не в пример нынешним студентам, — образованная, университетская штучка. Глядя на этого Раскольникова, особенно отчетливо понимаешь разрушительную силу мысли и ответственности за нее.

По словам Антона Коваленко, именно наличие в труппе актера Константина Вогачева убедило его в возможности игры в Достоевского. В этой роли при желании можно сыскать много отзвуков из десяти лет работы актера в Чехов-центре — от легкого кузнечика Хлестакова, которым он начинал свой уникальный путь (без иронии говорю, кстати, — это для каждого актера верно), от прекраснодушного романтика Жадова, разбившегося о быт в "Доходном месте", от Мисаила Полознева из чеховской "Моей жизни". Все эти этапы роста налагаются на квинтэссенцию бешеной гордыни под пеплом высоких идей — откуда что берется в довольно субтильном юноше с горящим взором? Но именно такой — невероятно сосредоточенный на себе, почти любующийся собой, вогачевский Раскольников более близок сегодня, когда эгоцентристов пруд пруди, а альтруистов со свечкой поискать, и, стало быть, имеет больше шансов быть понятым. Так что если в программке написано "история одной любви", то в первейшую очередь, как кажется, речь идет о любви к себе, и это будет вполне честно. Абстрактная же любовь к человечеству неизбежно вырождается в свою противоположность, как наполеоновская треуголка — в бумажную шляпу маляра. Герой Константина Вогачева симпатичен и своими сомнениями, и слабостью: для него жизнь человека в конечном счете не оказалась "копейкой", что сегодня не всякого удержит у крайней черты. Актер детально анатомирует попытки самооправдаться, понять, что может позволить себе человек, чтобы оставить за собой право называться человеком, а не стать Брейвиком или "сахалинским стрелком" Комаровым. Зрелище, даст бог, поучительное для начинающих наполеонов.

Другую историю любви — к собственно игре — отразил самый захватывающий сюжет: дуэль Родиона Романовича с Порфирием Петровичем. Большое удовольствие — смотреть, как актер Кузин играет профессионализм. Следователь-исследователь, душелюб и людовед Андрей Кузин предстает уютнейшим дядечкой с профессорской бородкой, ни разу не Вышинский. Он так ловко вяжет словесную канитель (как бабушка носки) и кайфует от упоительного искусства манипуляции судьбами, что думается: может быть, он и сам выросший Раскольников, переживший на заре туманной юности свои завиральные идеи, но не отказавшийся втайне от страсти властвовать (чем не диктат "сверхчеловечка" над "жертвочкой"?). Так что если Раскольников раскололся и душевно переродился, то в конечном счете во многом под напором инквизиторского мастерства Андрея Кузина, поскольку история любви в самом прямом смысле (Родион+Сонечка) здесь показалась наименее убедительной.

"Преступления будут совершаться всегда, пока будет жив человек. Хотелоcь бы, чтобы эта история звучала современной, и нам кажется, что у нас это получилось. Наш спектакль — это взгляд на реальность через призму игры, в шекспировском понимании (весь мир — театр), игры не как обмана, а как непредсказуемости", — сказал после премьеры режиссер Антон Коваленко. Теория Раскольникова бессмертна, и это нерадостно, зато театры и в дальнейшем не останутся без масштабных поводов к размышлениям о природе человеческой сущности.

Марина Ильина, ИА Sakh.com

Другие события